Давид Голощекин: «Я думал, что с телевидения меня выгонят»

Легенда советского и российского джаза Давид Голощекин приехал в Саратов в начале последнего месяца осени. Он не был у нас целых десять лет, и, возможно, оттого и затянулось вступительное слово на концерте, превратившись в занимательный рассказ о себе, своих произведениях и некоторых ярких событиях, на которые так богата его жизнь. Он вспоминал, шутил и даже посмеивался со сцены над «партией власти». Впрочем, это в тот вечер было явно не главным.

А перед концертом Давид Семенович согласился побеседовать с корреспондентом «Репортера»…

- Давид Семенович, почему в свое время именно в Ленинграде образовалась такая сильная джазовая школа? Близость Европы сказалась или что-то еще?

- Да нет. Это явление скорее связано с близостью к мегаполисам, большим городским образованиям. Например, я в Америке был неоднократно. И на родине джаза понял, что джаз локализуется буквально в двух-трех городах: Нью-Йорк, Чикаго, Вашингтон… Немножко в сторону отъехали – все, никакого джаза нет. И все музыканты, родившиеся в других штатах, едут в эти города, где есть публика, где есть много музыкантов. Поэтому и в нашей стране случилось так, что в больших городах джаз и появился: это Москва, Питер и дальше – Новосибирск, Казань… Впервые джаз зазвучал и в Москве, и в Питере. В 1928 году состоялся концерт в капелле – так называемый «Джаз профессоров». То есть в города, где была культура, джаз и проник в первую очередь.

Хотя я должен сказать, что мой город, Питер (как бы он ни назывался), в этом смысле даже имеет некий приоритет над Москвой. С точки зрения цельности, классичности и определенной школы, отличающей наш джаз от других стран. Вы, возможно, знаете, что есть международный день джаза, 30 апреля. Но на 2018 год ЮНЕСКО признала столицей джаза Петербург. До этого были Вашингтон, Париж, Стамбул, другие города. И вот когда они рассматривали «кандидатов», то, естественно, смотрели, какая джазовая жизнь в городе. Во-первых, в Петербурге уже 28 лет работает государственная филармония джазовой музыки. Там проходит уже 25 джазовых международных фестивалей (а в советское время прошло 16 фестивалей «Осенние ритмы»). Поэтому традиции, конечно, сказываются и продолжаются. Есть знаковые музыканты старшего поколения – они, естественно, воспитывают, преподают, играют. А о популярности самого джаза говорит публика, которая посещает концерты.

- В то же время сами джазовые музыканты охотно соглашаются на сотрудничество с музыкантами других жанров. Вы, например, приняли участие в записи альбома Чижа…

- И не только. Я записан на диске «Чая вдвоем»... Это просто мои друзья, которые ради эксперимента захотели: «А давай ты на нашем фоне сыграешь джазовое соло». Но это не более чем эксперимент, это ни во что не вылилось. Я сыграл с ними два концерта, представляя этот диск, и все на этом закончилось. Я мог не соглашаться, но мне было интересно, каково это – вплетаться в другую эстетику. У них была ориентация на советские песни. Хоть я и антисоветчик, по большому счету – не был никогда в комсомольцах, был диссидентом, был гоним и бит – но я не до такой степени ортодоксален. Если мелодия мне нравится, то отказываться было бы глупо.

Мне забавно, когда я это слушаю. Но им этого очень хотелось, чтобы джазмен у них сыграл, они меня долго уговаривали. А дальнейшее сотрудничество не было нужно ни им, наверное, ни мне.

- Вы в качестве члена жюри поучаствовали в проекте «Большой джаз». Такие проекты помимо коммерческой составляющей способствуют и продвижению молодых музыкантов. А по поводу помощи молодым есть две полярные точки зрения: одни считают, что «талантам нужно помогать, бездарности пробьются сами», а другие – что максимальной помощью может быть доброе слово и публичное упоминание, иначе есть риск все испортить…

- Я так не думаю. Талантливых джазовых музыкантов надо все-таки выдвигать и каким-то образом поощрять. Потому что жанр этот плохо признан, плохо пропагандируется, молодому джазовому музыканту трудно пробиваться, утверждать свое имя. Поэтому каждого способного человека нужно поддерживать, что я и стараюсь делать всю жизнь.

Другое дело – как это было сделано. К сожалению, я не принимал участия в разработке самого формата программы «Большой джаз». Как ни странно, я был избран председателем самими участниками конкурса. Для меня это было удивительно, потому что это снималось в Москве, и там было очень много «джазовых генералов»: Анатолий Кролл, Игорь Бутман, мой ученик, и так далее. Мне кажется, это произошло потому, что они знали, что я буду объективен, у меня нет никаких протеже. Зная мой характер, мою прямолинейность, они понимали, что я никого протаскивать не буду, а буду судить так, как я это чувствую

Конечно, этот проект должен был делаться по-другому. Нас никто ни о чем не спрашивал, всем занималась редакция канала – решали, что и как играть, какие темы – иногда очень глупые… Но против телевидения очень тяжело переть. Я спорил и иногда думал, что меня даже выгонят. Я был достаточно резок, имел свое мнение, но они посчитали, что с точки зрения шоу это даже хорошо – интрига должна быть. С тех пор я пять лет спрашиваю, когда будет новый проект, они – «Мы думаем». Пять лет они думают, понимаете? Но вы же не коммерческая станция, у вас нет рекламы – почему бы не продолжить? Я постоянно вижу столько людей в нашей филармонии – а это единственное в стране место, где концертный джаз функционирует ежедневно – которые подходят и спрашивают: «А когда еще будет? Я впервые открыл для себя джаз благодаря телевидению!». Это, оказывается, очень важно. И этого, к сожалению, не понимает руководство канала.

- А до этого, наверное, казалось, что цифровому поколению джаз не очень-то и нужен…

- Джаз – это, конечно, не искусство молодого поколения и никогда им не был. Он может привлекать только молодых музыкантов, которым близок сам формат этого жанра – импровизация, личность, свобода… А для публики это – жанр прошлого, 30-40-50-е годы. Это была танцевальная музыка, совершенно бытовая. Потом появился рок-н-ролл, рок-музыка, поп-музыка… Естественно, что она всегда будет популярней, проще, доходчивей, более модной. А джаз остался джазом. Поэтому он никогда не исчезнет. Вот вы еще не спросили, а обычно меня спрашивают – не погибнет ли джаз? Я, подумав, отвечаю: покуда этот жанр существует, музыканту будет интересно его играть. А раз ему интересно играть, то найдутся люди, которым это будет интересно слушать. И таким образом эта ниша будет заполнена. Она не будет всенародно любимой, не будет миллионов людей, но десятки, сотни, а может быть, и тысячи будут всегда. Потому что всегда есть пытливые люди, у которых открыты уши и которые чувствуют, что эта музыка отличается от другой, по крайней мере, своей самобытностью, спонтанностью и свободой.

- Кстати, о самой музыке. Часто на концертах приезжих джазовых музыкантов можно услышать два полярных репертуара: или суперавангардные авторские произведения, которые понятны далеко не всем, или же, безусловно, выдающиеся, но заезженные до оскомины одни и те же стандарты в неизменном на протяжении десятков лет виде. Может быть, имеет смысл наряду с этим представлять публике и малоизвестные сочинения тех же джазовых классиков? Там ведь масса достойнейшего, но незнакомого широкой публике материала…

- Ну, мы, например, представляем в основном свою музыку. Сегодня, учитывая, что я у вас бываю раз в десять лет, возможно, и сыграем что-то из классики. А вообще я пропагандирую ту самую джазовую классику, и у себя в филармонии, в которой я обязан вести концертную деятельность три-четыре раза в месяц – никуда не денешься, это работа – я играю именно такой материал: старую, редко исполняемую музыку. Стараюсь ее раскапывать, и наши вокалисты тоже поют именно такие вещи.

Дмитрий МАРКИН